Поезія
Демиев яр

 

Где мы, Ева? Ужель в яру,
нареченном в изгнанье нам?
Жить в яру - все же, не на юру
И не в пекле… Живи, Адам!

В том яру поселился змей? –
Лучшим другом он будет тебе.
Может, волк забежал? - Пожалей:
Он ведь тоже изгнанник небес!

Пыльный гридь прочеканил шаг? -
"Исполать" во всю мочь голоси!
Если Марс пред Луною наг,
ты - его исцеленьем сый!

Но когда некий людообраз
Пьяным рыком встревожит твой дом,
И взвараввит срамной катабаз
Клир вороний над красным углом,

Станешь ты всех яров ярей,
Всех золее ты станешь зол...
Только Бог твой не крепостью рей –
Васильковой смирною зёл!

Яр Демиев... Пока мы здесь,
Нем и смирен магожий стан:
Не мечом – белой хатой мы есмь,
Где все яблоки мира – нам.

 
Диме Савину

 

Что ж – 33! И в делах ты искусен,
Праведен в чувствах. Но помни завет:
Главное в жизни – не стать Иисусом,
Главное – не провараввить свой век.

Кто-то безбожие прячет под митрой.
Кто-то в чинах плутодейством блажен.
Ты же гляди, чтобы в имени Дмитрий
Не было места для префикса «лже»!

Рвись на простор, белым парусом рея.
Бурям назло парус алый подняв,
Чтобы, душой всех синиц журавлее,
Жизнь без полета не мыслить ни дня.

Только б надежды не ведали яда,
Тесен для веры – иконный овал.
Если ж любовь – только та, где рядом
Солнечный круг нам покажется мал.

 

мая 26 года 2011

 
Жур-Авель

 

Ты не в силах парить? А толку!
Да и вправду завидовать глупо
Журавлям, в вешнем небе только
Восхищенному взгляду доступным,

Что взмывают, беспечны, разом
На ветров лазоревых ютах,
Будто долг перед ними красен
Платежом твоего лишь уюта.

Что, самим Саваофом славим,
Клин журавий все выше, выше.-
Он, казалось, последний камень
Из сердец всего мира вышиб.

Но когда журавлиное кружево
Повергало мой взгляд в усталость,
Только ты в ладони натруженной
Журавлей журавля мне казалась,

Тиховзгляда и тихогласна,
Словно пулей, полетом правила,
А журавль так упасть боялся,
Что, себе самому не по нраву,

Длинной жердью застыл над колодцем,
Будто столп соляной без соли,-
Только в страхе греху не ймется,
Если страх тяжелей неволи!

Ах, журавль… Что в нем толку-то, право?
Пли, охотник! Но дрогнет рука моя:
Ведь пока он парит – жур-авель,
Никогда не подняться жур-каину!

 
Интим

 

Не понесусь по воле беглых волн,
Немея в чувств ночных круженьи пылком,–
Я в горний тартар тела твоего
Паду, рассеянный по сонных глаз прожилкам.

Паду, закатный обетуя зной,
Крылатым отроком в потайной пестве,
Чуть только феи неги налитой
Прильнут к тебе, сомкнувшись троеперстно.

Затем, устами освятив уста,
Скользну под сень миражную незримо
И, лишь тайком от ангелов отстав,
В разверстье зева змиева низрину.

 
К юбилею Себя

 

Вот оно! Вот оно – полустолетье,
Полуразмётье-полуразлетье!
Полуответом-полунаветом
полуотклончивых полуприветствий,
Полуповерьем-полуобетом
Тьмой вожделенного полусвета,
Полубратанья полуприметой
Пули в законе и пули в завете,
Полугордыней-полусмиреньем
над полупрорвою в полуполете,
Полузатменьем-полупрозреньем
в полуиудье-полузилотье,
в полупалачье-полухолопье
мчится, роясь, мое полустолетье...-
мчится, садня полувидимой сетью
второй
половины
жизни.

 

 

Каков бы ни был исход,
За тобой все равно придут,
Припомнив любое из твоих прошлых,
Прихватив любого из твоих пришлых,
Припугнув любого из твоих присных,
Любую черту твою приняв за…
Любую строку твою подведя под…
Любую тайну твою сочтя за умысел…
С воем сирен или тихим взломом,
С сухим параграфом или мокрой печатью,
За тобой придут –
Если ты сам не придешь за теми,
Кто может придти за тобой.

 
Киеву

 

Не пойму, что за грех в том и что за беда,
Если грек у варяга здесь выиграл спор..
И струится заката святая вода
Из Андреевской кручи малиновых пор.

Кто б тебя ни водил под венец своих бегств,
Кто б на камни твои ни возвел навет,
Все ярится Беремища факельный блеск,
И воскресший Перун гонит тучи нам вслед.

И, когда, распрямив молнеликую стать,
Небеса к новой вере взовут окрест,
Я единственный в мире приду целовать
Твоих страдных кварталов выжженный крест.

 
Максиму Мирошниченко

 

Любуйся!
луна, -
выродок, -
востученный тлен
слапала…

...да
ниже -
на
Дне -
выхристни.

(М.Мирошниченко “Выхристни”)

 

Востученным тленом тлетворный востук
Во стук-перестук по гробам
Водятливал ворон, во дантовый круг
Ведантовый вперив там-там.

Камланьями руша трефной либертиз,
Вассальих не взлапывал жен, –
Он, Фамирид аки и паки Нарцисс,
С одним лишь собой угрешён.

Но, нехристью вспучен и выхристью наг,
Всегда он обрушить горазд
На юроплощадное шоу макак
Сионы взмасоненных масс.

 
Н.С.

 

К тебе одной, воздушное созданье,
В какую высь, в какую даль себя увлечь?
Какою дымкой, тенью, сенью стать мне?
Каким богам поведать свою речь,
К ногам твоим чтоб алым цветом лечь,-

К ногам… К перстам… Зардев горе и долу
Весь видимый и потаенный мир,
Красу с огнем братая непокоем,
Когда рассвет на меди труб настоян,
Когда весь век в пути нас только двое,
И скроен мир из mon’а и ami.

 

 

***

Не хочу пополнять охочих ряд
Вознести, восползти, возныть!
Не хочу становиться в очередь
Соискателей славы страны!

Не хочу я уголий жарких
тем, кто гласом и думой не смолк.
Не ищите вы бендеров шарф на мне -
Не дождётесь меня на измол!

Я хочу лишь, в туман завеявшись
пограничья меж «быть» и «слыть»,
расписной невидимкой Велеса
тихо камни Сизифу живить.

 
Незнакомке

 

Ни кресту, ни персту не воздам я, забвеньем палим,
Ни видений ночных, ни улыбки украдчивой ради,-
легким древком зари оттолкнувшись от сонной земли,
улечу к тебе в степь, позабыв о чинах и наградах.

Улечу к тебе... Пусть в перемолотых душах - ни зги,
и кипящие зноби теченье неслышное скроет,-
хоть столетье, хоть вечность лощеной чиновной тоски
я отдам за один только миг помраченья тобою.

Улечу к тебе в степь, в птиц апрельских восторженный гам,
Улечу, а затем - пусть безумнейший я в целом свете!-
Все иконные лики земли, без раздумий, отдам
За один только взгляд, на лету укрощающий ветер.

 

 

***

 

Отовсюду ушел. Надоело!
Всё! Иссякли все силы для лжи.
Буду в сказке, рисованной мелом,
Невидимкой улыбчиво жить.

Буду эльфом глядеть из норки,
Весь Луне простолицей рад,
Мотыльком в соловьином восторге
Дирижируя хором цикад.

Занавешу рассвета просинь
Взглядов девичьих пеленой..
Бросьте мучить жар-птицу - просто
Угонитесь за мной!

 
Переборчивым

 

По душе даже камни стонут,
Если телу полсотни стукнуло,
Ведь все видимое – недостойно,
А достойное – недоступно.

Глубже годы – острей невзаимность
С телом крепким и духом бравым.
Хоть до тлена товар сгноим мы,
Но цены - ни на грош не сбавим!

Нет забот - и в кончину не верится.
Что за звон? – Не по нам ведь пробило!
Счетчик лаковый вместо сердца -
по перпетууму нам все mobile!

Но когда понесутся юзом
дней болезных остатки понурые,
мы познаем цену союзу
целомудрия с полудурью.

 
Песенка средневекового ведуна

 

Не ландскнехт я и не бедуин,
А чудак с деревенской окраины,
Блудный пастырь сокольих долин,
Лунных омутов чашник некаянный,

Паладин змееликих комет,
Страж лагунных охот меднорогих,
Жрец опальный сладчайшей повинности петь
Соловьем на Харибды отрогах.

Но однажды, гонимый, как все ведуны,
К берегам ни единым не чалим,
Босоногим Орфеем войду в твои сны,
Полной грудью стихи напечалив.

 
Полосатое и однотонное

 

(Владимиру Буричу)

І

Если разъять полосатое, получится однотонное.
Если разъять однотонное, получится…
тоже однотонное.
Следовательно, все однотонное – это затаившееся полосатое.

ІІ

Если соединить две разные однотонности,
а затем оживить то, что получится,
то в дальнейшем смешении не будет смысла:
возникшее в его результате полосатое, пятнистое и однотонное
само смешает тебя с тем, что съело накануне.

 
Последнему кошевому

 

Что ж сник душой на камышовой проще?
Что ж даль ристальна кровью не игрится?
Что ж цепь так тяжела, - ужель за то, что
Народ твой не прижаловал царицу?

Хотелось вёдра, а накликал гром ты.
Все думал: Гришка, погудев, убудет.
Играя с шельмой, сам ушел в потемки…
Ему ж – все куклы: что волы, что люди.


Теперь забудь Сечи златые трубы,
Когда, вспоены росою купелью,
Слеталися степные вольнолюбы
К полымени всеистового Хмеля…

 

А дальше – брат на брата, князь на князя.
И глад такой, что небеса возропщут.
И зевы облые на тронах рыкнут разом:
«Умри, но не замай державной мощи!»

И Ненасытец1, сорванный с придонья,
Волной горячей вздыбит слезы вдовьи…
Лишь тень твоя на камышовой проще
За упокой Сечи трепещет нощно.


1 Наибольший по размерам и самый коварный из Днепровских порогов

 
Почтовый тракт

 

Пробужденьем сон осени,
Уловив невидимый взмах
Томно-полусонной весны
На почтовом тракте в лугах.

Город, мглой увитый, утих.
Взгляд скользнул о взгляд – и угас.
И туман снедает пути,
Моросью кропя их тотчас…

Только ты, тишайший книгочей,
Весел, без сует и оском,-
Ты ведь с юга первых грачей
Выманил почтовым рожком!

Только ты все ехать спешишь
Там, где вечно велено ждать,
Колкие сосульки от крыш
Приколов на память в тетрадь.

Лишь тебе в крещатицкий зной
Та, чей взгляд ты взлётом разил,
Оцелует путь твой ночной
Среброликим буйством грозы. -

И когда умерит свой ход
Тройка, подвенечно хмельна,
Над почтовым трактом взойдет
Лишь тебе покорная Луна.

 
Смелость и наглость

 

І

Наглость – это посягательство на свободу.
Смелость – это бунт против наглости.
Свобода – это пожинание плодов смелости и сеяние зерен наглости.

ІІ

Наглость – это посягательство на твою свободу.
Смелость – это посягательство на чужую свободу.
Величина синяков, ссадин и шрамов на теле
прямо пропорциональна разности
между чужой наглостью и твоей смелостью
и обратно пропорциональна разности
между чужой смелостью и твоей наглостью

 
Три лика любви

 

Любовь, никого не милуя,
Свела на одной тропе
Улыбчивый пончик Филии
И сумрачный лик Агапе.

Но Эрос в чащобе щурится,
Безверьем срамным вездесущ:
Не все ли равно – чайка ль, курица ль?
Жужжат – что пчела, что хрущ?

Что Филья, что эта, больненькая…
Скажи, в чем не прав он стократ?
В любви чудном треугольнике
ведь все и всегда не в лад…

А кто-то, земной, в отчаяньи
Уткнувшись в формат avi,
Блаженный, не различает
разных видов любви.

И кто-то крушенье Отечества
Восполнит вкушением яств,
А после – жжет себе свечи сам,
Во сраме в пекло кренясь.

Три лика, три чуда, три марева,
Но ладу меж ними нет.
Да полно на Эрос все сваливать,
Всегда ль Честь и Родина – свет?

И все же, природы не силуя,
Под Эроса скрытный напев,
Шумит застольями Филия
В звездную тишь Агапе.

 
Час пик

 

Бегом, бегом - кто бегуна беглее?
А кто колеса переколесит,
Когда – о, нет! - не парусом белеет
Твой лучший друг, лощеным «Мерсом» сбит?

Никто – ничем, хоть изойдешься криком,
Толпе зевотной вдавливая пресс,
Хоть, взбеленясь, из часа вырвешь пику
И двинешься метро наперерез!

Рингтонным Моцартом витийствует мобильник -
Мол, жизнь красна паденьем под откос!-
И три впотьмах моста автомобильных –
Как три тире в чумном сигнале SOS,

Тебе ж - вождей коварище в охотку
повсюду мнится. Полно, простота! -
Наш мир дурен, как транспортная пробка
На левом съезде с Южного моста.

 

 

***

Что делать, если ТЫ – давно не ТЫ?
Что делать, если МЫ – всего лишь бледная тень от ОНИ?
Куда деваться, если ИМ однажды наскучит отбрасывать даже эту – бледную – тень?
Раствориться в вязкой пучине пустоглазого ВЫ?
Утешиться суетливым пламенем угасающего Я?
Или вообразить себя вселенским вихрем,
который притворился
вопросительным знаком на фуражке клоуна?

 
Эпитафия державному убийце

 

«Не Бог, не царь и нигер: «Ой!»… -
Ну, размечтался, брат Шовен!
Поплюй через плечо, герой
На скотчем клеенный шов вен.

Поплюй в пылающую темь,
Где вместо изб – снарядный вспах:
ЗлобЫ в тебе поболе, чем
У Шивы в пляске на костях…

Державна – мощь, и деспот – мудр:
Ты не убийца, ты – герой!
На весь восход пахуч твой одр,
На весь исход - валькирий рой.

И сикофанты с глаз-антенн
Никак слезища не утрут…
Но отчего ж врата в Эдем
Лоснятся дёгтем на ветру?

 
13 строк о стихах

 

На разлучьи речном, на раскрыльи скалистом
По осиновым кольям ступаю к стиху
И, не чуя шагов, словно тень на меху,
Ненаписанный стих от сирен стерегу
Полуночным дождем опадающих листьев.

То ль звенит вдалеке. То ль шуршит под ногами.
То ли слух тонет в шорохе забытия.
То ль неведомых ритмов ночных колея
Невесома, как отблеск очей. То ли я
Сам с собой невесом меж сирен голосами.

То ли сам я – строка? То ли – правда святая! –
Сам себе я – сирена, и звездным дождем
На осиновых кольях свой стих распинаю?

 
1992 год

 

Разметав по углам прежних дел дребезгу,
С онемевшей Вселенною накоротке,
Я взрывал себя рифмой до трещин в мозгу,
«Деревянным» рублем хохоча в кулаке.

 

 

В смЫчке смычков – бездействие деспотов.
В смычке деспотов – бездействие муз.
В смычке деспотов с музами – хмельное безумие смычков, не допущенных к струнам.
В смычке деспотов со смычками, минуя музы – смерть духа от зАворота красот.

 
Григорию Берковичу

 

I

Себя не услышу в аккордах баяна
И вещим Боянам давно не чета я,
Лишь мыслью мечусь я меж форте и пьяно:
Как жить под Луной, партитур не читая?

Как в рай возлететь средь мятущихся овнов
И в вёдро амура глаголить устами,
Коль небом завещанный кладезь духовный
сокрыт половицами нотного стана?

Но сколь ни клянусь небожительным Клодом,
Из флейтовых трелей гнездовья не свить мне,
Покуда стоит мирозданье мелодий
На ладовых функций услужливой свите.

От Grave до Presto, от Lento до Vivo
Кричу, надрываясь в три forte я кряду:
Пусть трижды я ФИгаро, но Альмавива
Уже обогнал нас в пути к Эльдорадо!

II

К чему мне баяна хмельные аккорды,
коль вещим боянам давно не чета я?
К чему мне метанья меж пьяно и форте,
Коль велено жить, партитур не читая?

К чему мне валторн искроглазые овны,
Неистовых piccolo гик неустанный,
когда окарина прононсом греховным
не кличет за ставенки нотного стана?

К чему мне божба небожителя-Клода?-
Из флейтовых трелей гнезда уж не свить мне,
Покуда стоит мирозданье мелодий
на dur-а и moll-я бесполом соитьи!

Ни Lento, ни Presto, ни Grave, ни Vivo
на эти вопросы не дать мне ответа.
Уж лучше – глоток ароматного пива,
И ждать забытья, как струне – флажолетов.

 
Деспот

 

Деспот из прошлого прослушивал тебя из-за стены.
Деспот из настоящего прослушивает тебя «жучком».
Деспот из будущего сможет прослушивать твой мозг.
Деспот из далекого будущего прослушает даже твой прах.

От деспота из прошлого можно было сбежать в другой город.
От деспота из настоящего можно сбежать в другую страну.
От деспота из будущего можно будет сбежать лишь на тот свет.
От деспота из далекого будущего не сбежишь никуда –
если, конечно, ты сам не станешь деспотом!

 
«Если соль земли…»

Даже если соль земли впадает в неискупимый грех, из этой соли тоже возникают соляные столпы. Но стоит к ним прикоснуться - тут же сыпется песок.
Если же солью земли посыпать сорочий хвост, сорока может превратиться в соловья, но хвосту при этом грозит пожизненное остолбенение. Значит ли это, что всякий сорочий хвост – тайная личина Лота?..
А кто такой Лот?
Соляной столп из песка?
Песчаная дюна из соли?
Песочные часы, заправленные сахаром?
Или двадцатипятитысячник Ветхого Завета, поплатившийся жизнью за свою человечность к соли земли?

 
Иронический некролог неудачливому политику

 

но его мозг принадлежал нации.

Он пытался страдать,
но его сердце принадлежало партии.

Он пытался дружить,
но всякая компания
превращалась в кампанию.

Он пытался вступить в интимную связь,
но его орган всякий оказывался
законодательным,
а мужское достоинство –
национальным.

И вот он испустил дух,
который уже никогда не станет
духом
времени.

 

 

***

І слух, і зір безслізно прокляну,
Без сліз полину тінню в рінь дніпрову,
за вічний сон віддавши явину,
де дьявольським оркестром чужомову

відомський тупіт з ночі до рання,
і мчить сполохано Вкраїна від Вкраїни,
неначе вершник з вбитого коня
в тисячолітньо-вічному падінні.

***

Ослепну, сникну, вымолкну, несом
Проклятьем мойр, взыскую дна Днепра я.
Безвинным градом южным выгорая,
Шепчу спасительное: «Аз есмь сон!»

Я – сон, где сонм холопов и менял,
Громил и падали, клейменной чужеязом,
В мильоннолетний тартар рухнет разом
Пропитым всадником с подбитого коня…–
И станет тартар солнцем для меня.

 
Красно-вчерашним

 

Вот и все. Только камень
Да прострел проводов,
Да начертан на знамени
Млатосерпый альков.

Ныне в вечном ответе вы
За столетний наш сон,
Пусть на лбах по отметине
Да рога под чепцом.

Что ж плодитесь вы, падшие,
На распутьи времен?
Век не вспашется пашня ведь,
если дом разорен.

Что ж верстой перекатною,
Меря мира судьбу,
Вы попуткой попятною
вилы в руки рабу

вновь неистово тычете?
Да не в масть вам, что днесь
человечии вычеты –
неблагая то весть.

 
Мой Подол

 

Ох, Подол – ни присесть, ни прилечь.
Ах, Подол – с легкой щучинкой речь.
Рынка Житнего гам-перегам
И рога водяные – богам,
Враз ушедшим, как все, под полу.
О, подайте вождям на метлу!

Тот Подол смешал все и вся.
В тот Подол – входи, не спросясь,
Геральдмейстер, шталмейстер, майор,
Весь пятнистый по самый Рор-
Шарх... Юницы – по Юнгу, подь?
Да почем же тут сраму щепоть?!

О, Подол – кривь и кось старины.
О, Подол – путь прямой до стены
Под прицел… Да пригнись же, пригнись!
Праотцам нужен цел… Что ж ты взвис
На трехрейнике «Мир. Труд. Май»?
Листопад тебе в душу… Прощай!

Мой Подол… В легкой сетке дождя
Мотыльки облаков. Переждав
Этот дождь, улечу – был таков!-
В самобранке нежданных стихов.
Без тряпья, без трефья, налегке,
Только крестик скользнет по щеке.

 
Самое большое счастье

 

Самое большое счастье –
когда ты голубь
и сидишь на голове собственного памятника...
А если памятник
вдруг возомнит себя горою,
а тебя – мышью?
А если его чрево вместо мыши -
или голубя -
вновь исторгнет тебя,
в твоем прежнем,
скучном
человеческом облике?
Будешь ли тогда
ворковать стихи
о том, что самое большое ... –
это сидеть ...?
Или думаешь, что эти строки
вскружат голову
голубям?

Найбільше щастя

Найбільше щастя –
Це коли ти голуб
І стовбичиш на голові власного монумента,
Але ж бо –
Монумент удав гору,
А з тебе – мишу,
Але ж бо –
В таїні народження знову з’явишся ти,
Але ж бо –
ти з'явишся у своїй ранішій, людській, подобі,
Але ж бо –
Із яструбиним дзьобом,
Очима гадини й
Грифонячими пазурами,
Які зажерливо стискаються
Під розкугикування віршів
Про таке неймовірне щастя, як
стовбичити на голові власного монумента.

 

 

Народ – парад пародий:
Народ родит парад,
Парад родит пародию,
Пародия родит публику,
Публика примется управлять народом, но…
так ничего и не родит,
потому, что народ – парад… …

 
О, где ж ты, глас?

 

Неспешен, Бог-отец опять творить идет.
Еще безлюдна, льдом туманным тая,
Висит земля, потерянно-немая,
на воздусях всеведущих пустот.

Не смей на плеть господнюю роптать!
Все, что дозволено – зубовный скрежет йети.
Хоть раз изведав порки Божьей плетью,
не различить уже, где Бог, где бес, где тать.

Теперь и мы, от боли став слепы,
годимся только вызволять Варавву,
Все больше, больше боевищ кровавых
алкает чрево лапотной толпы.

И мы устои силимся беречь,
смирив язык свой цепью золотою,
Но прочат нам такие лишь устои,
храня которые, теряем стыд и речь.

Мы прячемся во снах. А наяву
на вышку вышел, склабясь, некто с сотой…
Молчит Земля… Всеведущи пустоты…
О, где ж ты, глас младенца во хлеву?

 
...от твоих истерик

 

Не мудрец д’Ареццо
мыл ладони в Тереке -
Некуда мне деться
От твоей истерики!

Не Лукреций в Греции
Мир стращал Америкой -
Никуда не деться мне
От твоей истерики!

Не свирелью вепсовой
зван в пучину Велес -
Ах! Куда мне деться-то
От твоих истери-с?

Не вопьется в сердце
Аз азельной пери -
Ни аза не деться
От твоей истери...

Хочешь, в тинто-меццо
Измельчу пастели я,
Штоп кута-то теться
От тфоя истьерия?!..

До заутра лица
Выслезятся песнею...
Что ли, испариться
С той слезою вместе мне?

 
Поэту-узнику (Василию Стусу)

 

Окрик. Вышка. Тайга. Сугробы.
Прокопченных снов неуют.
Арестантские прелые робы
Ариадниной нитью не шьют.

Будто ком горловой, черный камень
В полусрыве завис на краю…
Уж не здесь ли опричники Хама
Распинали кралю твою?

Боль далекого, хлебного края
Вскрыть хотел ты нарезом стиха,
позабыв лишь, что пуля сквозная
всякий стих оборвет навека.

Ты – лишь знак номерной, не боле!
Поделом тебе – рваться на свет!
Захотел быть воином в поле,
Что ж про щит позабыл? Ах, поэт,

Где ж строки твоей острая мета?
Иль сглотнул твои строки вприсест
Не монарх просвещенный из «света»,
А халдей-КГБист?.. Вот те крест...

Над Украйной расхолмленно-хлебной
Реет песен заоблачный слад.
И над степью горячечно небо.
И на Лысой горе – искропад.

 
Предзакатная гроза

 

Я заката не видел сто лет,
Глаз усталых поднять не решаясь.
И в белесый узор на золе,
Словно в молний закатную шалость,

Я смотрю, умилен и нем,
Лунной гладью взгляд свой изнежив.
И песчаник над илистым дном
Не по-летнему стал белоснежен.

И, казалось, в июльский гуд
Этой ночи нечаянно-юной
Только грома литавры прервут
Волоокую песнь Подлунной...

Чей кудесник нежданно взбил
Кропь зернистую меж причалами,
Будто демон любви что есть сил
Выжал свиток души опечаленной?

Чей Эол подменил голоса,
Сатью Юга - на Севера Сатью?
Чем Икар прогневил небеса,
Что уже близнецы - не братья?

Отчего, словно загнанный лев,
Что есть силы держусь за берег?
Пред стихией небес осмелев,
пред стихией души робею?

Как теперь мне, судьбу щадя,
Объяснить тебе сущую малость,
Что косая линейка дождя
Слишком зыбкой для слов оказалась?

Что, не видев заката сто лет,
В облаков выцветающих ризах,
Лишь одним письменам на золе
Я доверил грозы капризы?..

Я не видел грозы сто лет
И не вижу...
Да будет свет!

 
Премудрому пескарю от пескаря премудрейшего два сокрушеннейших послания

 

Послание 1

Мне не понять чужих метаморфоз,
К чужой планиде не склоню я выи –
Пускай себе щенята дворовые
Скулят, почуяв запах белых роз.

Пускай другой тоскует о делах.
Пускай в другом любви бушуют токи.
Меня ж не сбить волною чувств высоких,
Какой обильной пена б ни была.

Я слеп, когда во тьме дрожит Гаврош.
Я глух, когда гремят темниц засовы.
Я нем, когда несчастный мчит на зовы,
Счастливому отдав последний грош.

Мой друг! И ты таков же, как и я,
о чем допреж не склонен был жалеть я.
Но встретим мы свои полустолетья,
Как грустный юбилей небытия.

 

Послание 2

Я темницы не жалую – в том и орел,
В остальном же – обычный прохожий.
И таков я навеки, куда бы ни брел,
Меря взглядами девиц пригожих.

Я таков навсегда – груздь в корзине витой,
В вечных поисках щели, чтоб выпасть.
Я таков неизменно, мой вечный покой –
Вечный кузов с табличкой: “На выброс”.

Без личин напускных, без сумы и оков,
Мыслью споднею не томимый,
Лишь с украдчивым взглядом на грош… Я таков,
Как немало идущих мимо.

Не сорвусь, не взорвусь и не стану на прю
за любовь ни с младым, ни со старым.
Я – ночной мотылек, проглядевший зарю,
Насмехаясь взахлеб над Икаром.

 
Раздумья у станции метро «Выдубичи»

 

В том метро – три метра до вёдра.
В том метро – только метр до ветра.
Ликом в лик – и к Отцу, и к Сыну,
Но ни шага – к Духу Святому.

Лишь верста – до днепровой стыни.
Лишь сажень – до площадного гомона.
Лишь аршин – к Бог весть чьей гордыне
На меже сторазверстого ада,

Где лишь взмах – и ты обескрылен.
Где лишь взгляд – и ты обезличен.
Где лишь вскрик – и аидово пламя
Пляшет в ритме биенья о пропасть

Без чистилищ, без прощ, без Исхода,
В полушаге от Вселенского вихря,
В полувздохе от Отца и Сына
И в космическом веке - от Духа Святого.

 
Смотри, не упади!

 

Для одних ты – помесь тигра с путаной,
Для других – сфинкс.

Для одних ты – гибрид павлина и сороки,
Для других – жар-птица.

Для одних ты – бурда из давленных помидоров с салом,
Для других – ароматнейший степной борщ.

Для одних ты – самовлюбленный одесский хлыщ,
Для других – очарованный южнорусский красавец.

Одним хочется, чтобы ты благодаря им стал еще дряннее, чем они,
Другим – чтобы мы благодаря тебе стали лучше, чем мы есть.

Ты же… смотри, не упади с пьедестала!

 

 

Сочти меня грехом,
Да отпусти скорее –
Хоть пеши, хоть верхом,
Хоть парусом на рее,

Хоть высью, где грачи
Все о беде кричат нам
От топей Золочи
До Соляного тракта

Уж сколько лет кричат –
Да слышать не хотим мы,
В хмельной закраек света
Вперяя взгляд невинный.

 
Труханов остров

 

Труханов остров острою главой,
С ветрами притупленною гордыней,
Ночных гитар гремя игрою дымной,
Аккордов дерзко-выспренной сапой
Рыхлит ветра и пьет закат взапой.

С волны тугой сметая пенный клок,
Как тайный знак радения о ближнем,
Даждьбога лик взлелеяв Рамакришной,
Всем стражбам и святошам мерит срок
И душу Сутрой наполняет впрок.

Взвивайся, паруса двурейный небочес!
Греми всезвучным, всеобильным рогом,
Поверив мой итог своим итогом,–
Чтобы меня, на мой прощальный SOS,
Труханьего дыханья вихрь унес.

 
Фига

 

Чтобы вся твоя жизнь
была,
как один большой
СТОН,
достаточно лишь
в собственном кармане держать
СОБСТВЕННУЮ
фигу.

Чтобы вся твоя жизнь
была,
как один большой
КРИК,
достаточно
в собственном кармане держать
ЧУЖУЮ
фигу.

Чтобы вся твоя жизнь
была,
как один большой
ВЗРЫВ,
вполне достаточно
запустить в карман фигу,
начиненную
ГЕКСОГЕНОМ…

В чей карман?
Чью фигу?
Впрочем, какая разница!
Лучше возьми сачок
И лови
ПЕПЕЛ.

 
Уж если флажолет…

 

Уж если флажолет – забытие струны,
А пальцы скрипача – забытия вершитель,
То верой в нежность рук еще мы так сильны,
Что, отворив тайком Евтерпину обитель,
Навек теряем сон, самим себе странны.

Самим себе странны, самих себя стократ
Возносим и казним, порок скрепив порукой.
И лишь когда скрипач возносит наугад
Натруженный смычок, что крест над войском звуков,
То всех святынь святей нам музы самосвят.

Но тяжек труд его: со злом еще не квит,
Он трелей огнепыл, как вызов преисподней,
Бросает, распрямясь – и плавится Коцит
И вздутый Флегетон рапсодов всех рапсодней
Сзвывает тьмы князей на их последний вскрик.

Верши, скрипач, верши, струны забытие –
Лишь забытья всевластьем всесильны твои руки.
А мы, тайком вступая в святилище свое,
Взамен терпенья чаши Грааль весны пригубим,
Который никогда не будет до краев.

 
Хочу быть

 

Хочу быть самому себе гитарой –
чтобы слагать аккорды из звуков лопающихся струн.

Хочу быть самому себе голосом –
чтобы слагать мелодии из беззвучного глотания воздуха.

Хочу быть самому себе песней,
которую запевает резанный петух, а подхватывает хор недорезанных крокодилов.

Хочу быть самому себе мыслью,
возможной только в мозгу,
пораженном моровой язвой мировых идей.

Хочу быть самому себе духом,
охраняемым падшими ангелами,
чьи крылья опалены в битве за благосклонность
одного на всех дьявола.

Хочу быть самому себе дьяволом –
в надежде хотя бы таким путем
взглянуть Богу в глаза
на равных.

 
Шулявка: к 40-летию сноса

 

Шу-шу ля-ля, не нявка, не козявка,
На керосинной лавки хлипком штоке
Он чиркал спичкой ленинских идей,
Забыв, что сам – пока что иудей.

А я, рожденный от его же племени,
Гасил те спички стертым каблуком,
Злобясь на всех, кто от Днестра до Немана
Толкал сквозь топи краснопылый ком.

Треща трухой хатёнок щербоглинных,
Вещал он о дворцах в Четвертом сне,
А мне в пришествии сто-третье-пилигриммном
Все снилась Русь в батыевом огне…

Снесли нас всех. И нет домишек рваных,-
Ни труб печных вразброд, ни жженых рей.
Шулявки нет. И не дождешься манны:
Райком Райкомыч – больше не еврей.

 
Это может случиться

 

Истории последним рубежом,
Снабдив дрекольем серафимов свиту,
Схлестнулись буквы на «камчатке» алфавита,
Войдя в кулачно-пулевой рожон.

О, слово-выстрел! Слово-взрыв! И вслед
Ревут-дудят, немейских тварей громче,
Осклизлый бомж и ряженый погромщик,
От крови дармовой навеселе…

Когда ж гурманы теленовостей
Замрут одышливо, меж рамп завидев силу
Закона превращения идей
В стекольный хруст под пятками босыми, 
То ляжет ночь, сдувая с флагов цвет.
Лишь на свету цвета сильны - иль нет?

 
2004-й…

 

Истории последним рубежом,
Снабдив дрекольем серафимов свиту,
Схлестнулись буквы на «камчатке» алфавита,
Войдя в кулачно-пулевой рожон.

О, слово-выстрел! Слово-взрыв! И вслед
Ревут-дудят, немейских тварей громче,
Осклизлый бомж и ряженый погромщик,
От крови дармовой навеселе…

Когда ж гурманы теленовостей
Замрут одышливо, меж рамп завидев силу
Закона превращения идей
В стекольный хруст под пятками босыми,
То флагов ярь - под стать цветному сну -
стыдливо вылиняет в будней рябизну.

 
Южный я родом

 

Южный я родом, но зимний,
в вечных поисках тени,
словно нетающий иней
в летних лучей сплетенье.

В дымных клещах суховея
проливнем в душу излит я.
Томным зефиром овеян,
грежу ледовым скитом.

В каждом метельном миге
вижу поток я вешний.
В каждом суомском лике –
нимфы антальской вежды.

Сбросив к полуночи шало
ражего кмета доспехи,
полню таймырские скалы
гулких мугамов эхом.

Но если в пути дымится,
меды дики и акридны,
Если пращи в божницы
метят кощеевы гридни,

Палом ледовым страшимы,
вспряньте, Солунь и Шуя –
Пястью тугой, стожильной
огненный меч держу я.

Выпав навек из круга
всех, кто живет попятно,
Север братаю с югом
терпкой струей водосвятной.

Пусть мне прочат смятенно
скипетр, жезл и осанну,
В вечных поисках тени
сам я
тенью ничьей не стану.

 

 

Я не столь волен, чтобы быть полем.
Я не столь болен, чтобы быть воплем.
Я не столь грозен, чтобы быть адом.
Я не столь столен, чтобы стать градом,
Разве что – градом с небес,
Где каждая градина - величиной с яблоко неусмиренного раздора.

 

 

***

Я тебя нежу, я тебя сердую,
Я тебя вью переливчатой зернью,
Мерно купаю во взгляда глубях,
Буквою звончатой слух твой голубя…

Только тебе все оскомно, все стыло,-
Только небес вседостойное стило
Вправе ласкать твой балованный взор!
Что тебе букв бубенцовый узор?

Но я тебя нежу, я тебя сердую
И осыпаю стоискрою зернью
Всех звездопадов осенней поры.
Пусть всем ветрам проиграю пари -
Лишь бы нестись, сколько хватит ока,
Валом девятым твоей поволоки!

 
Гурзуф-1984

 

Капли пронзает ранний взор,
Чайкой в рассвет ложась.
Берег в тиши пеной расшит,
Камни в волне кружа.

Может, скала, как луч, крута.
Ночи полны глаза.
Тают слова дымкой у рук,
Все позабыв сказать.

Видишь, утес, словно сон ничей,
Плынет, от солнца нем.
Может, звезда из-под лучей
Выглянет в тишине?

Где-то гроза или снег весной,
Рвется слеза к слезе.
Но север и зной, иной с грозой
Звездами лягут в росе.

1984, Гурзуф

 
Прощание с Феодосией

 

Кто сказал: только в сказке моря - разливанные.
Кто сказал, что все беды – от огня и воды.
Кто сказал тебе, будто в городах Богом данных,
так не хочется думать про Отечества дым?

В улиц старых излом, как в святилище, робко ты
Блудным гостем войдешь. Станет век, будто миг.
И наполнятся горы почтовЫм конским цокотом,
И, над морем всплакнув, паровоз продымит.

Припев:

Золоченой подковою пляжей,
Аметистовым бисером гор,
Феодосия на ладонь мне ляжет,
И весь порт затрубит, будто ангельский хор.

В искушеньи Айвазом, в упоении Грином,
В волховании муз здесь живет млад и стар.
А приляжет луна на корму бригантины, -
То немедля во власть призывают Иштар.

Ни к чему на прощанье нам печальных словес вино,
Ни к чему лить на сердце ностальгийную мысь,
Если башня Фомы нас поклоном приветственным
Зазывает назад - может быть, на всю жизнь!

Припев:

Чаек завидев в рассветном плюмаже,
Скорый мой поезд вдруг станет не скор.
Феодосия, может, карта ляжет
Нам остаться с тобой, в томной россыпи гор.

 
Сказ о синем заборе

 

На что мне пляж, на что мне море,
коль на глаза и налицо –
реальность синего забора
вокруг мозгов лежит кольцом.

Пускай ни вышки, ни «колючки»
на оном нет (пока что нет!),
что ж за напасть мне без отлучки,
плывя на берег, лицезреть

мне это зубчатое чудо
с зубастым, жалящим нутром?
В лета мои за что, откуда
такой мне вдруг сознанья взлом?

Пусть солнце – вбрызг, и дело – споро,
и мысль бежит на взлет. Но вот
реальность синего забора
жить не по лжи мне не дает!

 


© Олександр Різник, Київ - 2010 р.